Она прощала Михаилу Булгакову даже предательства — Российская газета

0
37

Вообще-то ее звали Таня. Тасей ее, гимназистку, назвал при первой встрече восьмиклассник Миша.

Гимназисты Тася Лаппа и Миша Булгаков.

«Я тебя вызову», — говорил ей. «Где бы я ни был, я тебя вызову!» Звал телеграммами на каникулы, потом — в глухое село, куда его назначали врачом, потом — в Белую армию. «Я тебя вызову» — и она, столбовая дворянка, как декабристка летела на зов: на голод, нищету, реальную угрозу смерти от пули петлюровцев, от банд Махно, когда пробиралась на юг, от шуровавших на Кавказе чекистов.

И всем твердила — она будет, где он: «И не иначе!»


Татьяна Лаппа. 1916 год.

Молодожены предвоенного года

26 апреля 1913 года в церкви на Подоле Миша шагнул с невестой под венец. «Фаты у меня, конечно, не было, — вспоминала Тася, — я куда-то дела все деньги, что отец прислал… Была полотняная юбка в складку. Мама купила блузку… Почему-то под венцом хохотали ужасно». Никто в церкви не знал, да и не узнает, что накануне свадьбы Тася сделала аборт. Вот туда и ухнули те 100 рублей. «Никак нельзя было оставлять», — скажет в старости. И то сказать: если она собиралась спать в умывальнике, то ребенка класть куда — не в мыльницу же?

Через много лет, незадолго до смерти, Булгаков напишет другу, что совершил в жизни пять роковых ошибок. Но каких, не скажет. Литературоведы мозги сломают, пытаясь «вычислить» их. Ошибка, что бросил медицину, что сорвалась эмиграция, что не так ответил Сталину, когда тот позвонил ему в 1930-м, наконец, что взялся писать пьесу «Батум». Мне же кажется, первой ошибкой его стал первый аборт Таси, а второй — второй аборт; она сделает его через четыре года. Он ведь страшно любил детей — это знали многие.

Но, увы, еще больше любил комфорт, а эгоизм — возводил в достоинство.

А вообще жили насвистывая. Зимой каток и, представьте, бобслей на извилистых горках, летом велосипед или футбол, он организовал первую в городе команду (привет киевскому «Динамо»!). Днем библиотека, горы книг к экзамену, на голове — вконец разрушенный пробор, а за столом рядом — Тася в слезах над французским романом. Вечером — кафе, рестораны на те 50 рублей, что регулярно присылал ей отец, и — если рубль последний, а лихач рядом — садились и ехали!

Славно жили, пока не грянула война. Пока наш педиатр не оказался в Черновцах, в госпитале Красного Креста, а она, сорванная телеграммой, не грохнулась в обморок, помогая ему ампутировать ногу. «Держи крепче!» — покрикивал на нее. «Он пилил ноги, а я их держала, — вспоминала Тася. — Нашатырь понюхаю и держу…» И ведь не Родине служила (как Любовь Белозерская, вторая жена Булгакова; она в медсестры пойдет из «высокого патриотизма»!) — мужу помогала. Не писателю еще, не культовому драматургу (как третья жена его, Елена Шиловская), нет — мальчишке, без которого не могла.

Биограф его, Алексей Варламов, в книге о нем справедливо скажет: «Ему невероятно повезло с первой женой, ей с ним — нисколько. Все, что она делала в последующие годы, вызывает только восхищение. Если бы не было рядом этой женщины, явление писателя в литературе не состоялось бы».


Соседка Аннушка Горячева, «Чума», которая и прольет подсолнечное масло в «Мастере и Маргарите».

«Я положительно не знаю, — писал он в дневнике, — что делать со сволочью, что населяет эту квартиру». Но через год выйдет его «Белая гвардия», про которую Волошин, поэт, тогда же напишет: эту вещь, «как дебют начинающего писателя… можно сравнить только с дебютами Достоевского и Толстого».

Да, через год его настигнет слава и ровно через год он разойдется с Тасей.

Он, который отлично ставил диагнозы Белому движению, Советской власти, тоталитарному обществу, подлой литературной и театральной «каше», кто легко вычислял «стукачей» и чуял фальшь запроданных женщин, кто под каждым видел на три метра вглубь — не смог, увы, не сумел оценить любовь девочки, преданной ему безмерно — преданной всеми косточками души и тела.

Уходя, поможет ей переехать в квартиру того же дома. Соседей поменьше, комната побольше. Правда, окно ее будет упираться в стену напротив. Грустная символика! В комнату никогда не будет заглядывать солнце. Съемщику квартиры, некоему Артуру, Тася скажет однажды об этом. Тот, который выселит ее потом в подвал, усмехнется и — это невозможно придумать нарочно! — бросит между прочим: «А зачем тебе солнце?..»


С Любовью Белосельской-Белозерской. 1926 год.

Она, 23-летняя дочь дипломата, служила машинисткой в издательстве, но была «женщиной с прошлым»: недавно из Парижа, где жила с мужем-журналистом, писала рассказы, танцевала в кафе-шантанах, даже знавала Бальмонта и самого Бунина. «Неглупая, практическая женщина, она приглядывалась к мужчинам, — скажет о ней писатель Юрий Слёзкин. — Умна, изворотлива, умеет себя подать и устраивать карьеру мужу, она пришлась как раз на ту пору, когда Булгаков выходил в свет и, играя в оппозицию, искал популярности в кругах интеллектуалов». А он Любу — боготворил, купил ей шубу из хорька, потом какое-то жемчужное ожерелье, но главное — посвятил ей «Белую гвардию».

Когда принес журнал оставленной уже Тасе, она, увидев посвящение, спросила: как же так, ты ведь говорил — это мне? «Люба попросила. Я чужому человеку не могу отказать, а своему — могу».

Вот тогда она и швырнет журнал за порог. А в старости с горечью признается: он даже билета на «Турбиных» не предложил ей. Домработницам давал, а о ней — забыл…

«Ты вечно будешь виноват перед Тасей», — узнав о разводе, крикнет ему Надя, сестра. Он и сам скажет потом: «Из-за тебя, Тася, Бог меня покарает». Приносил сперва деньги, помогал. Но узнал ли он, что ей, выживая, пришлось делать какие-то шляпки, потом стучать на машинке, а позже (иначе нельзя было получить профбилет) — пойти на стройку, таскать кирпичи? Эх, эх — столбовая дворянка! Он, в одночасье ставший знаменитым, в новом костюме, лаковых туфлях, галстуке-бабочке (элегантный, талантливый, обаятельный, чертовски остроумный), подхватив Любу, летел на «Травиату», а Тася, заработав стаж «на кирпичах», была переведена выдавать инструменты. Там же — на стройке.

Неловко приводить недавно открывшийся документ, но все же… В сохранившейся налоговой декларации Михаила Булгакова говорится: в 1927-м заработал чистыми 19 736 рублей, в 1928-м — 11 086. Годовой доход рабочего, той же Таси, составлял тогда 900 рублей — меньше сотни в месяц. Когда в 1928 году Мака, Макуся, Мася-Колбася, как звал его Любин «круг», заключил договор на вторую пьесу во МХАТе и укатил с женой на курорт, Тася как раз добилась места в поликлинике, где-то в Марьиной Роще.


Записка писателя Иосифу Сталину. 1930 год.

И уж совсем прямо, просто в лоб, будет звать себя Маргаритой его третья жена — Елена Шиловская, она же Неелова, она же — Нюренберг.

Литературовед Лидия Яновская назовет Елену «Женщиной с большой буквы». «Люди охотно становились ее рабами. Нет — подданными». Странное доказательство «большой буквы». Тася, напротив, сама готова была стать рабой любимому мужу. А я, если уж надо говорить про доказательства, вспомню Цветаеву. «Все женщины, — сказала она, знавшая толк в любви, — делятся на идущих на содержание и берущих на содержание». Себя Цветаева причислила ко вторым и досказала: «Не получить жемчуга, поужинать на счет мужчины и в итоге — топтать ногами — а купить часы с цепочкой, накормить и в итоге — быть топтаной ногами…»

Точь-в-точь про наш «случай» сказала!

«Ты лисичка», — скажет Елене через годы Ермолинский, друг писателя. Капризная, балованная дама. Напишет: «Она могла по-женски обмануть кого угодно, притворяясь то беззащитной и милой, то лукавой хищницей». «Вот и Миша говорил, что похожа», — откликнется Елена на «лисичку». Хотя была, по-моему, танк. Когда мужу-генералу давали квартиру на Ржевском в военном доме, она выбрала лучшую: на первом этаже и с окнами на улицу. Шиловский, тогда начальник штаба округа, попробовал ее остановить: неудобно, дескать, лучшую, возможно, выберут Уборевичи. «Но самоуверенная и хорошенькая Елена, — пишет Яновская, — стояла на своем». И Уборевич, вообразите, засмеялся и отдал квартиру — сам поехал на третий этаж, окна во двор. Умела добиваться своего. Орел — не женщина!


С Любовью Белосельской-Белозерской. 1926 год.

А Яновская — та, кстати, поедет в Туапсе и найдет Тасю. Они проведут два дня. Будут сидеть в ресторане, бродить вдоль моря. Не знаю, расскажет ли Тася, что в романе о Мастере узнала их Никольское — глухое место с одинокой осиной, на которой хотелось повеситься от тоски, а в Маргарите, бесстрашно прыгавшей в воду, — себя, легко нырявшую головкой в Волгу, что так восхищало когда-то Мишу. Но однажды, когда Тася в Туапсе, в своей однокомнатной квартирке, будет сидеть на тахте, покрытой чудом уцелевшим с тех еще времен ковром, и гибким движением, с бессознательной нежностью, проведет ладонью над ним, Яновская, обомлев, вдруг поймет: Тася еще любит его.

«Маргарита?» — тихо ахнуло во мне, — пишет Яновская. — Неужели она была его Маргаритой?..» Яновская отречется потом от этой догадки, от самой мысли об этом, но мы уже — не отречемся!


Первая редакция романа «Мастер и Маргарита», сожженная Михаилом Булгаковым. 1928 год.

«Мой бедный Миша! Он как-то лишь мельком обмолвился об этом, уклоняясь от дальнейших расспросов о Татьяне Николаевне. Но я убежден, она продолжала жить в нем потаенно… как укор, который в предсмертные дни не мог не обостриться… Он ждал ее, мучаясь и стыдясь, плохо скрывая это от нас… Она исчезла из его жизни незаметно и никогда, ни единым словом не напомнила о себе… Ее обида была горше обыкновенной женской обиды, а гордость — выше всякого тщеславия… Я понимаю боль моего умирающего друга, когда он вспоминал о Тасе Лаппа…»

(Из воспоминаний Сергея Ермолинского)

P.S. Она успеет перед смертью раскрыть тайну разрыва с Булгаковым, напишет Девлету Гирееву, автору книги о нем: «В разрыве я виновата, я не могла простить ему увлечения другой женщиной. Как сейчас помню его просящие глаза, ласковый голос: «Тасенька, прости, я все равно должен быть с тобой. Пойми, ты для меня самый близкий человек!» Но… уязвленное самолюбие, гордость и… я его, можно сказать, сама отдала другой».Напишет в прощальном письме: «Я у него была первая сильная и настоящая любовь… Но теперь, — закончит, — поздно»…

Мастер в романе, выйдя из дома для умалишенных, тоже помните, шепнет своей Маргарите: «Поздно. Ничего больше не хочу, кроме того, чтобы видеть тебя… Бедная, бедная…»

Источник

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here